Родина и Поэзия

РУССКО-ЯЗЫЧНАЯ ВСТРЕЧА / RUSSIAN LANGUAGE SPACE

(слева направо: Александр Пушкин, Федор Достоевский, Владимир Маяковский, Анна Ахматова) 

(слева направо: Альфред Теннисон, Аллен Гинсберг, Сильвия Плат, Амири Барака)


Он, поэт наш с тульскими корнями, тщится именно раскопать/перепахать (Excavating - не скандальная ли метафора?) небо. А вот и признание: «Я бы прорвался сквозь облака, чтобы там узнать/познать Тебя, Яхве, Яхве» Victor Leahu

Он, поэт наш с тульскими корнями, тщится именно раскопать/перепахать (Excavating - не скандальная ли метафора?) небо. А вот и признание: «Я бы прорвался сквозь облака, чтобы там узнать/познать Тебя, Яхве, Яхве» Victor Leahu

АРХЕОЛОГИЯ НЕБА, 
ИЛИ ОБ «EXCAVATING THE SKY» К. КУЛАКОВА

Виктор Ляху

ЛЯХУ Виктор Степанович старший научный сотрудник ИПБ, кандидат филологических наук Институт мировой литературы РАН, Тверской государственный университет; магистр богословия, Университет им. Андрюса

ЛЯХУ Виктор Степанович

старший научный сотрудник ИПБ, кандидат филологических наук Институт мировой литературы РАН, Тверской государственный университет; магистр богословия, Университет им. Андрюса

Константин Кулаков, если воспользоваться лермонтовской характеристикой, - «смею вас уверить, славный малый, только немного странный» и, прежде всего, не от мира сего. А каким же ему быть, молодому человеку, который не только безоговорочно философичен, но и поэт по мироощущению и деланию?!. В 2013 году, когда я читал спецкурс по «Великому Инквизитору» в Вашингтонском университете, мы часами азартно беседовали (по вечерам за чашкой чаю) , спорили о литературе, Достоевском, Бахтине, интертексте, поэзии (конкретно: о верлибре), всеядности постмодернизма, уязвимости толеранства и прочее, прочее, погружаясь, разумеется, в «проклятые вопросы» современности.

Костя настолько был неистово кипуч и полемичен, что, как правило, вставал и устраивал кантовский променад:))) по небольшой зале дома, фонтанируя идеями, образами, решениями (спорных вопросов). И все эти проблемы века он неизбежно воплощал в своих стихах и поэмах... И вот теперь книжка — слепок смятенной души ПОЭТА-МЕТАФИЗИКА (в лучших традициях английской метафизической поэзии - есть такое знаковое течение в культуре Британии), который не просто смиренно или коленопреклоненно стучится в небо, а беззастенчиво, напролом, как археолог прорывается туда, в совсем не платоновское, языческое «занебесье», к таинственному, порой, молчащему семитскому Богу-Яхве.

Он тщится именно раскопать/перекопать (excavating! ) небо. Смелая метафора, но отнюдь не богоборческая, а экзистенциально-библейская. Вот и признание: «Я бы прорвался сквозь облака, чтобы там узнать/познать Тебя, Яхве, Яхве»
(I would excavate the Sky of clouds to know you? Yahweh? Yahweh)/ "Счеты" у него, как и у автора Книги Иова, с НЕБОМ - Your silence is absurd as wreckage and my body is empty of Your spirit – но... это не люциферический вызов-гордыня, а готовность признать и свою никчемность: «Make me your holiest/What blessed fool psych ward»... Одним словам, поздравляем тебя с книгой, Константин!..

 

"...как археолог прорывается туда, в совсем не платоновское, языческое «занебесье», к таинственному, порой, молчащему семитскому Богу-Яхве: - ЛЯХУ ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ

 

Перевод Ивана Лобанова и Виктора Ляху

iES-GJYZbIU.jpg


"Сначала надо понять, а потом сложить слова в единственно возможном порядке

есть интуитивное нащупывание ощущения, но если нет ритма, то это осложняется тем, что в русском слова в целом длиннее английских" 

Разгребая небеса

I

Разгрести б облака в небесах,
чтоб узнать Тебя, Я´хве. Я´хве,

Ногти черны от земли –
роюсь в поисках света святого Твоего.

Яхве, Ты божество грома, бури,
но я больше Тебя не страшусь. Назвал

я имя непроизносимое: Я´хве.

 II

Ты вложил сладкое жало в плоть:
в ногу мою и в мой пах,

чтобы силу отнять у меня,
и приблизить к Себе. Теперь, как остов

железный на участке заброшенном,
моя пустынна земля из-за Духа Твоего.

ТеперьМолчанье нелепо Твое, как крушенье,
и тело пустынно мое из-за Духа Твоего.

 III

Каждое утро, вскакиваю я, как
богоборец Иаков, перебегаю

парковку. Молюсь:
«Вскрой, взорви мой расчетливый мозг:

юродивым Своим сделай меня.
Блаженна палата психушки
,

в которую я ведом?»

 IV

Аквинат прахом стал в Свете Вечном;
Блэйк видит Бога, глядя в окно;

Гинзбург в квартирке своей в Ист-Виллидже
поймал Архангела Души.

Я иду в свое завтра; нет в кармане видений.

 V

Но в эту зимнюю ночь ноги мои касаются
ледяного бетона,  прославляя Его,

что твердо иду по земле.  Возле крыльца
девушка призывает меня к экономии

чистой нежности. Я наполняю ванную, где
мечты взмывают, как испаренья лаванды,

выше макушки моей. В комнатке своей
я с буквами бьюсь и мешаю слова,

высекая искры. И это Ты, Яхве.

 

Excavating the Sky

I.

I would excavate the sky of clouds
to know You, Yahweh. Yahweh,

my nails are black with soil;
I am rummaging for Your holy light.

Yahweh, thunder, storm-deity,
I no longer fear You. I have spoken

the unspeakable name: Yahweh.

            II

Once, You placed sweet thorns
in my leg and in my groin

to make me weak, to bring me
near to You. Now, as an open fridge

in an abandoned lot,
my earth is empty of Your Spirit. Now,

Your silence is absurd as wreckage
and my body is empty of Your Spirit.

                      III

Each morning, I rise like
the wrestling Jacob, running

through parking lots. I pray,
“Break-open my counting brain;

make me Your Holiest fool.
What blessed psych ward

must they leadeth me to . . .”

            IV

Aquinas, broken, in the Lux Aeterna;
Blake seeing God through his window;

Ginsberg in his East Village flat,
trapping the Archangel of the Soul.

I walk into my future; no vision in my pocket.

             V

But this winter night, my feet touch
chilled cement in honor

of firm gravity. Near the porch,
a girl invites me to the economy

of tenderness. I run a bath where
dreams rise like lavender steam

above my skull. In my room,
I punch in letters, mixing words

to bring out sparks. And it is You, Yahweh.

 

Памяти Леонарда Коэна

перевод Ивана Лобанова


Hallejuah

Now I've heard there was a secret chord
That David played, and it pleased the Lord
But you don't really care for music, do you?
It goes like this
The fourth, the fifth
The minor fall, the major lift
The baffled king composing "Hallelujah"
Hallelujah, Hallelujah
Hallelujah, Hallelujah

Your faith was strong but you needed proof
You saw her bathing on the roof
Her beauty and the moonlight overthrew you
She tied you to a kitchen chair
She broke your throne, and she cut your hair
And from your lips she drew the Hallelujah
Hallelujah, Hallelujah
Hallelujah, Hallelujah

Maybe there's a God above
But all I've ever learned from love
Was how to shoot somebody who outdrew you
And it's not a cry that you hear at night
It's not somebody who's seen the light
It's a cold and it's a broken Hallelujah
Hallelujah, Hallelujah
Hallelujah, Hallelujah

Baby I have been here before
I know this room, I've walked this floor
I used to live alone before I knew you
I've seen your flag on the marble arch
Love is not a victory march
It's a cold and it's a broken Hallelujah
Hallelujah, Hallelujah
Hallelujah, Hallelujah

There was a time you let me know
What's really going on below
But now you never show it to me, do you?
And remember when I moved in you
The holy dove was moving too
And every breath we drew was Hallelujah
Hallelujah, Hallelujah
Hallelujah, Hallelujah

I did my best, it wasn't much
I couldn't feel, so I tried to touch
I've told the truth, I didn't come to fool you
And even though
It all went wrong
I'll stand before the Lord of Song
With nothing on my tongue but Hallelujah
Hallelujah, Hallelujah
Hallelujah, Hallelujah

Аллилуйя

В душе мелодия звучит: 
Во славу Божью пел Давид… 
Но что тебе до музыки, спрошу я? 
Пойди по нотам пробегись: 
С мажором вверх, с минором вниз. 
И царь поет несмело: «Аллилуйя!» 

Аллилуйя, аллилуйя, 
Аллилуйя, аллилуйя!

Был крепок в вере, только ты 
Не ведал силы наготы
И пал, увидев при луне нагую. 
На табурет сменил ты трон,
И был острижен, как Самсон,
Но с губ твоих срывалась аллилуйя.
Аллилуйя, аллилуйя, 
Аллилуйя, аллилуйя!

Как знать, на небе есть ли Бог,
Но вот что мне дала любовь:
Любого, кто с тобою, застрелю я,
Любовь, увы, – не крик в ночи,
Не свет спасительный свечи,
А стылая, в обломках аллилуйя… 
Аллилуйя, аллилуйя, 
Аллилуйя, аллилуйя!

О люди, тут ведь я бывал,
И каждый угол здесь я знал,
И без тебя я жил, теперь смогу ль я?
Твой взвился, видел я, штандарт.
Любовь, увы, – не звук фанфар,
А стылая, пустая аллилуйя… 
Аллилуйя, аллилуйя, 
Аллилуйя, аллилуйя!

Ты освещала путь любой
И знала, что нас ждет с тобой,
Один теперь дорогу не найду я.
Я помню, как с тобою был,
Священный голубь воспарил,
Мы вместе выдыхали: «аллилуйя».
Аллилуйя, аллилуйя, 
Аллилуйя, аллилуйя!

Я рук в безделье не слагал,
За истину всегда стоял…
И в чем тебя, родная, обманул я?
Грешить – таков земной удел.
Пред Богом Песни, на суде,
Я оправдаюсь пеньем аллилуйи.
Аллилуйя, аллилуйя, 
Аллилуйя, аллилуйя!


Мы только стоим на берегу...

By Ольга Суворова

 ***


От издателя:

Эта книга основана на уникальных документальных материалах о жизни одного из самых ярких лидеров протестантского движения в России, руководителя Церкви христиан-адвентистов Седьмого дня, доктора богословских наук, выдающегося переводчика Библии на современный русский язык Михаила Петровича Кулакова. Из записей бесед с М.П.Кулаковым, воспоминаний его детей и друзей раскрывается жизненный путь человека, прошедшего через преследования, сталинские лагеря и противостояние внутри церкви. Главная идея книги - каждый человек имеет право на духовный поиск и на свободу выбора своего религиозного пути. Впервые свободно говорится о проблемах внутри протестантских конфессий и о компромиссах, на которые приходилось идти лидерам всех церквей в советское время. Эта книга - еще один шаг к миру, свободному от всяческого религиозного фанатизма, к миру, где нет "своих" и "чужих".


Постскриптум

Поэма «Если мы сожжем их вместе...»

Константин Кулаков
Вашингтон, 2011 год.
Перевод Михаила Кулакова, Виктора Ляху и Ивана Лобанова


I.

Говорю: «Никогда не клади одну на другую».
У меня в изголовье Коран и Библия лежат рядом.

II.

Подавая закуски, хозяйка выпалила:
«Да дался тебе этот Коран?! В Библии — истина!»

К мелеющему нашему морю английского
это древнее слово приходит

издалека, из легкого и гортанного арабского
Кира’а, что значит «чтение, декламация». Приходит

только в имени, в звуках с уст ее: «Коран».


III.

Тонкая девушка вложила тяжесть
мне в уста. Сказала мне: «Я мусульманка

...мы читаем Коран». Я на слух ухватил
этот звук, мечтатель, околдованый

взором карих очей среди меда
бенгальского лица. Спустя неделю, страстью опьяненный,

я завернул в магазин и вот на полке
Библия и Коран, стоят рядом, бок о бок.


IV.

«Знаешь, они отрубают руки?» — говорили мне.
«Знаешь, они убивают неверных?» — добавляли.

Перелистывая страницы нечитанные,
я был мальчиком в Аравии, откопавшим

из песка измятые списки. Я представил
юного Мухаммада, как тринадцать веков назад

он впервые Джабраила услышал, тот шептал ему эти слова:
«Читай, во имя Бога твоего, кто сотворил —

Мы только стоим на берегу... Посткриптум
Кто создал человека из сгустка крови.

Читай! Господь твой самый щедрый, —
Он — Тот, кто человеку дал перо И научил письму,

А также обучил тому, что он не знал».


V.

В Москве: кто-то ладони прижал к окровавленной голове.
В газете во всю полосу: «Теракт исламистов».

В Багдаде: кто-то держит отсеченную голову, крича:
«Аллах акбар! Аллах акбар!» — в пустой комнате.

«Читай, во имя Бога твоего, кто сотворил —
Кто создал человека из сгустка крови...»

Я иду в темноте и слушаю тот же шепот.


VI.

Мы бродим по парку, серебристо-желто-зеленому...
«Папа спрашивал: “Что же случилось с нами, с нами,

мусульманами? — говорит она мне, улыбаясь. —
Куда подевались наши империи, с их культурой, наукой

и искусством?”» Я ничего на это не говорю.
Вместо этого, перебивая её,

делюсь с ней мыслью моего учителя:
«Чем больше мы читаем их книг,  Коран.

тем меньше мы сбросим на них бомб».
И добавляю: «Если б мы могли взломать код арабского...
Если б мы могли читать мечты друг у друга, если бы...»


VII.

Вечером вижу в Пакистане толпы протестующих против папы,
восхваляющих убийцу презираемого ими юриста.

«Он дерзнул изменить закон», — говорит имам
об этом юристе. «Он — папы агент», — добавляет другой.

Я шагами меряю спальню, утешаю себя, может, время,
Может, время теперь вернуться к прежней моей задумке.

К той нехоженной дали, о которой говорил мне Китс.
К той комнате в уме моем, где, за шкафом,

груды хрупких желаний пылью уже покрылись.
Там, где над Кораном и Библией два разных неба

сливаются воедино: молочные реки и улицы золотые,
безволосые спутники и врата из жемчуга.

Я оставляю эти желания в виде слов на листах. Здесь,
у меня в изголовье Коран и Библия лежат рядом


 


Переводы на английский 

Перевод с русского на английский: Константин Кулаков

А все-таки

В.Маяковский

The street caved-in like a syphilitic’s nose.
The river -- lustfully, poured-down to saliva.
Stripping-off their garments to the very last leaf,
The gardens, obscenly sprawled-out in June.

I came to the square,
On my head, I slipped the
scorched block like a red-colored wig. People are scared -- from out of my mouth,
A half-chewed scream wiggles its legs.And

me, they won’t condemn; me, they won’t control,
Like a prophet, they will bed my path with flowers.
All of them with caved-in noses, know:
I -- AM YOUR POET.

Like a tavern, I am scared of your scary judgement!
Me, alone, through burning buildings
prostitutes will carry like a holy icon
And show God in their defense.

And God will sob over my book!
Not words -- but convulsions matted to a knot,
And He will run atop heaven, my poems under arm,
And out of breath, read it to his friends.

Улица провалилась, как нос сифилитика.
Река — сладострастье, растекшееся в слюни.
Отбросив белье до последнего листика,
сады похабно развалились в июне.

Я вышел на площадь,
выжженный квартал
надел на голову, как рыжий парик.
Людям страшно — у меня изо рта
шевелит ногами непрожеванный крик.

Но меня не осудят, но меня не облают,
как пророку, цветами устелят мне след.
Все эти, провалившиеся носами, знают:
я — ваш поэт.

Как трактир, мне страшен ваш страшный суд!
Меня одного сквозь горящие здания
проститутки, как святыню, на руках понесут
и покажут богу в свое оправдание.

И бог заплачет над моею книжкой!
Не слова — судороги, слипшиеся комом;
и побежит по небу с моими стихами под мышкой
и будет, задыхаясь, читать их своим знакомым.

 

Мне осталась одна забава

Сергей Есенин

Мне осталась одна забава:
Пальцы в рот – и веселый свист.                  
Прокатилась дурная слава,
Что похабник я и скандалист.

Ах! какая смешная потеря!
Много в жизни смешных потерь.     
Стыдно мне, что я в бога верил.
Горько мне, что не верю теперь.

Золотые, далекие дали!
Все сжигает житейская мреть. 
И похабничал я и скандалил
Для того, чтобы ярче гореть.

Дар поэта – ласкать и карябать,
Роковая на нем печать.
Розу белую с черною жабой
Я хотел на земле повенчать.

Пусть не сладились, пусть не сбылись
Эти помыслы розовых дней.
Но коль черти в душе гнездились -
Значит, ангелы жили в ней.

Вот за это веселие мути,
Отправляясь с ней в край иной,
Я хочу при последней минуте
Попросить тех, кто будет со мной, -

Чтоб за все за грехи мои тяжкие,
За неверие в благодать
Положили меня в русской рубашке
Под иконами умирать.

One joy I have left: Two fingers
in my mouth -- and a cheerful shrill!
Swept-by has the mad notoriety:
I am a pig and a babbler for the thrill.

Oh, what a funny loss!
In life, there are many funny losses.
I am ashamed that I believed in God;
I am bitter that I still don’t believe.

Golden, distant destinations!
Oh, how routine scorches everything.
And yes! I was demeaning! and disgusting!
just to shine a little brighter.

The poet lives to Embrace...and Destroy!
thus is destiny's seal.
On this earth, a white rose and a black toad
is all that I wanted to wed.

Let it be it didn’t come, let it be, it didn’t birth...
these thoughts of pinkish days.
But since demons nested in the soul
that means Angels lived in it.

For this murkiness of joy,
bound for a different shore,
I would like, in my last minute,
to ask those, that will be with me,

That for all my heavy sins
for my disbelief in grace
let them lay me in a Russian shirt
under the icons for to die.